Радио Судьбы - Страница 129

129

Внутри Джорджа все похолодело. «Заметил... ОН заметил меня!» Джордж снова поставил ногу на рычаг кика. Собрался, как стрелок на огневом рубеже, мысленно вознося молитвы мотоциклетному богу. Снова пнул...

Двигатель чихнул и заработал. О, эту музыку он любил больше всего на свете! Куда там тарахтящим двухтактным движкам! Четыре такта – вот настоящая мелодия! Раз, два, три, четыре... Раз, два, три, четыре...

Напоминает вальс. «Мы с тобой еще повальсируем. Обязательно повальсируем, детка!» – подумал он, но так и не разобрался, кого, собственно говоря, он имеет в виду. Риту? Байк? Или самого себя?

Джордж включил передачу, завалил байк и, выкрутив газ до упора, заставил тяжелый «Урал» развернуться на месте, на асфальте остались черные разводы паленой резины. Затем он съехал в траву и покатил к Рите.

И трактор тоже. Заревел и помчался прямо на них.

Джордж остановился в считанных сантиметрах от Риты и свесился с седла.

– Ну? Цепляйся!

Рита медленно и немного жеманно протянула руку – словно подставляла для поцелуя. Джордж крепко обхватил ее ладошку и рывком поднял девушку на ноги.

Рита вскрикнула – еще немного, и он бы вырвал ее руку из плечевого сустава.

– Что ты делаешь?

– Знаю, это выглядит несколько странным... – он чуть было не сказал «детка», но вовремя прикусил язык. – Рита... Ты, наверное, будешь смеяться... Но, по-моему, я тебя спасаю.

До нее только сейчас стало доходить, ЧТО происходит. Выражение безмятежности сменилось ужасом, лицо побелело, она пыталась что-то сказать, но дрожащие губы не слушались. И даже если бы она смогла с ними совладать и что-нибудь сказала, все равно ее слова потонули бы в реве дизеля.

Рита прыгнула на седло и вцепилась в Джорджа.

– Держись! – крикнул Джордж и тут же ощутил, что его предупреждение по меньшей мере напрасно – острые коготки пронзили плотную ткань толстовки насквозь и вонзились в тело.

Он резко рванул, и в следующую секунду по тому месту, где они только что стояли, с жадным шипением прошуршали огромные шины.

Заднее колесо «Урала» пробуксовывало в траве, Риту и Джорджа подбрасывало на каждой кочке, но байкер продолжал выкручивать ручку газа до упора.

«Т-150», напротив, не замечал этих ухабов, он летел над землей, грозно свистя турбиной.

Вдруг Джордж почувствовал, как рев дизеля сместился влево, трактор стремился поскорее выехать на асфальт, хотя это выглядело странно: на твердом" покрытии у Джорджа было явное преимущество в скорости.

Одним мощным ударом трактор разметал хлипкую конструкцию автобусной остановки и... замер. Джордж выехал на шоссе в каких-нибудь пятидесяти метрах впереди него, затормозил и оглянулся.

Стекло кабины по-прежнему ярко блестело на солнце, но ему показалось, что он смог различить черный силуэт ТОГО, кто сидел за рулем.

И... он не собирался их догонять. Он стоял на месте и будто выжидал чего-то.

«Он ОТРЕЗАЕТ нам дорогу назад», – внезапно понял Джордж. Эта мысль заставила его насторожиться. И задуматься над тем, что ждет их впереди.

Но Рита кричала в самое ухо:

– Поехали! Поехали! Чего же ты встал!

Она пришла в себя и теперь хотела только одного – поскорее уехать. И – стоило признать – в этом их желания сейчас совпадали.

Джордж переключил передачу и «Урал», набирая скорость, покатился вперед.

«Раз, два, три, четыре... Раз, два, три, четыре...» – стрекотал двигатель, обещая все новые и новые туры вальса – танца пленительного.

И опасного.

*** * ***

Двенадцать часов четырнадцать минут. Гурьево.

Этот проклятый спецназовец был словно сделан из железа. Он ни разу не сбился с темпа, ни разу не остановился, и даже дыхание его оставалось ровным – будто он сладко посапывал на мягком диване, досматривая утренний сон.

Сам Соловьев чувствовал себя так, будто крутился в огромной центрифуге, где его выжимали, как постиранное белье: мышцы, кости, связки, сухожилия, мозги, легкие и сердце бились в каком-то убийственном однообразном ритме, утратив всякую связь друг с другом. Он подумал, что еще немного – и разлетится на мелкие куски, которые уже не склеишь, как ни старайся.

Время от времени он испускал странный звук, походивший на сдавленный стон. Или – мольбу о пощаде.

Тогда спецназовец оборачивался и смотрел на него. Просто смотрел, но этого было достаточно. Под его взглядом Соловьев съеживался, кровь начинала стучать в висках, сердце сжимало нехорошее предчувствие, и он, удивляясь, откуда берутся силы, прибавлял темп.

Капитан будто пришпоривал его, и Соловьев, кажется, стал понимать, как можно загнать лошадь. Раньше это было для него загадкой: в самом деле, ведь лошадь – живое разумное существо, неужели она боится шпор и хлыста больше, чем смерти?

Теперь до него помаленьку доходило. Конечно, боится, но не настолько сильно. Есть что-то еще. Лошадь чувствует всадника хозяином, повелителем и больше, чем смерти, боится не выполнить его приказ. Его волю. Это даже и не страх, а что-то из области высоких материй, что-то, напоминающее смысл жизни.

«Ну хорошо, для бестолковой лошади, может быть, это и является смыслом жизни. А для меня? Какой в этом смысл – нестись, очертя голову, за проклятым душегубом?»

Эти мысли были легкими и витали где-то под самыми волосами, а чуть глубже сидела твердая уверенность, что он продолжал бы бежать даже в том случае, если бы спецназовцу вздумалось сесть на него верхом.

Взгляд – и Соловьев посылал тщедушное тело вперед, испытывая при этом нечто вроде экстаза.

Фотоаппарат бешено колотил в ребра, и Соловьев удивлялся, почему он до сих пор не пробил там огромную дыру? Может, ему стало бы легче дышать?

129